На другой день Троицы, в Духов день, соку ись ходили парнишки, а петнадцети годов Тихон был. Драли, драли (сосны), ели, ели, домой запоходили, робята в одну сторону, а Тихон в другу, будто его брат привидилса: «Пойдём, Тихонко, домой, робята не в ту сторону пошли». Шел да шел за братом, да и потерялса, захохотал. А Тихон без ума, сам не знат, как в избушке в лесной очудилса: «И вижу, жонка да робята незнакомы, очумел я и засудил; "Не знай как заблудилса?"» Жонка ему и отвечат: «Нет, ты не заблудилса, а тебя лешой унёс». А жонка сама унесена. «Он, когда придёт, будет чоствовать тебя едой, а ты не ешь». А Тихон и спросил: «А худо разве тебе жить-то?» — «А худо; так-то жить-то и нечего, да хто с огнем ходит не благословясь, да искрину уронит, дак лешому вера (охота) пожар сделать, он и заставлят роздувать. Тежело в то время, теперь я больше не роздуваю, робятишки (от лешего и бабы) пособляют». Налетел сам-то лешой, ись заводят, да и его чоствоват, а Тихон и говорит: «Я сытой». И не сел. А жона и говорит лешому: «Што сам-то не садисся?» — «Я сытой, — говорит, — я у женщин, котора молоко не благословесь выцидит, я всё выпью; я напилса, сытой. Потом я хоркону в крынки-то, они полны и сделаются, поедят мою хорхоту». Лешой улетит да прилетит, да жона говорит лешому: «Снеси, эку беду принёс, хлеба не ее, отнеси, брось на старо место». Лешой жону и послушал, его схватил и потащил. Парень в избе был, всё помнил, а тут всё забыл. Да к морю, на Нульницкой наволок, его продольничихи увидели. Сколько дней не ел, ослабел, лежит в траве, не может пошевелиться. Его взяли и вывели в Тамицу.