Был прожитоцной целовек, хозяин был и держал роботника. Ну, вот праздник пришел, он и вздумал с хозяйкой в черковь сходить. В черквы Богу помолились и: «Станем, — говорит,— на обед крещеных звать». Созвали крещеных и засадили за столы их обедать. Хозяин сидел помимо стола и как будто призаснул, а ему и приснилось, и показалось, што Успенье Богородиця Цяриця небесная на воздусях над столом стоит; заглянул на хозяйку, на хозяйке венец золотой на головы, и у роботника венец золотой на головы. Он и взял на раздумье: «Што же у жены у моей венец золотой да и у роботника, а у меня нет ницего? Дай-ко я схожу к отцу духовному, побеседую, спрошу, для цего же у их есть, а у меня нету». Ну, духовной и говорит: «Это жена у всего живет, подает милостинку и накормит, а роботника ты хошь в воду, хошь куды пошли, он везде пойдет». А хозяин говорит: «Унистозить богатсво да бобылём жить, да в роботники пойти». Он эти богатства все решил, да што оставил и пошел в роботники. Там служил он долго уж у хозяина, его хозяин и взлюбил, што он везде готов, хошь в воду, хошь куды хошь пошли, везде справит. А хозяйка тая его не любила, все насказывала. «Вот ты, — скажет, — держишь Ивана коло года, — говорит, — а вот он наехал на меня, рубашку разорвал да сарафан, да тело выщипал». Он спросил у его: «Как же, Иван, ты делаешь?» Он и повинился, на себя взял вину, што уж согрешил. Его и посадили в темно место засиживать. Он там посидел да помер, и заносил ладонный дух по ограды везде. «Што же это, — говорит, — откуда этот ладонный дух носит?» А он и схватился за Иванушку. Он помер да и рукописание оставил тутока при себе.