Некто Николай двадцати восьми лет от роду запутался. Что-то не
сходилось в его жизненных мотивах. Он ожидал триумфа, а терпел
поражение. Поступал как по писаному, а выходило не-пра-виль-но...
Черти-что! И что же делать дальше? А дальше - стоп, как быть дальше
Коля не знал. Не удивительно, заплутаешь, жил по представлениям, и
родился чемпионом, конечно.
И вот по весне перебрался он на дачу, где вознамерился себя
показательно заточить. Работа по боку - не до неё, перебивался Коля
случайными приработками и большую часть времени думал о непонятном.
Будучи фигурой трагической, Коля бродил в парке, писал печальные стихи,
и много курил. Жизнь за городом обходилась ему дёшево, и потому он мог
жить так, как устроился. Он снимал по знакомству пол дома, и плата
была символической, "натуральной" - присматривал за стариками, что
пустили его к себе. Когда Коля пытался приплатить, они обижались, но
он им что-нибудь чинил, заходил для них на почту, делал покупки разные
и так остался при своём, но без ломки. Впрочем, за делами не особо
погрустишь. Мир им и спасибо, сам смягчался.
Коля был молод и шутя делал всё то, что для них оказывалось сложно.
Без умысла, по-человечески, легко выкладывался... Старики, конечно,
несгибаемы, но возраст, болячки. Ладно. Не в этом дело. Уж как нибудь...
Просто они жили одни. Не было у них детей.
Родители Коли далеко, семья в городе. Коля такой неприкаянный
"ребёнок", потерялся, один. Так что старики его "нашли". Пусть
сын понарошку, но в радость.
"Молились" на Колю, и так превозносили его труды, что не возможно
Коле было отказаться от их благодарности. Малоинтересен самому себе
он всё больше посвящал себя им. И узнавал их прошлое, одно на тысячи
стариков и не имея своего выхода все же чувствовал что вот-вот,
выберется, излечится совершенно.
А как иначе, являли они пример жизни. Тогда, когда стало Коле не до
излишеств, смотрел он на них и думал - как же это они, как им удалось
"душа в душу" всю жизнь?
Годами сложившиеся придирки и привычки, взаимное непонимание,
обиды, то что вытолкнуло Колю из семьи, отдалило от родителей, их,
стариков, ещё больше сближало. "Да как же это? Как же жить дальше?"
А вот так. В них было больше тепла, больше щедрости. В них была
такая жажда жизни, что даже думать при них своё было стыдно. Не
думали как жить дальше, думали что делать. Сегодня, завтра. Так вот и
жили они. И Коля при них. Принимал дары.
Старики жили бедно. Ничего особенного за жизнь не собрали. Всю
жизнь мотались по "путёвкам" по стройкам страны. Лазали по горам,
лесам, сплавлялись по рекам в экспедициях - отдыхали. И всё у них было
серьёзно. Ощущали идущих следом. И говорили пафосно. Имели право. А
жизнь пролетела. И не зря, не зря. Коля раздумывал как жить дальше, а
они жили, не проживали, служа и маяками и ответами. Конечно, хотелось
Коле быть "шейхом", "пристойным вором", а не "возделывать землю",
служа опорой для тех, кто придет после, но и эту возможность
обеспечили они, старики. По любви, с запасом, с надеждой. Время для
выбора, время для любви. И что же Коля? Присматривался, соображал.
Время ещё было.
И старики не делали тайны. Вот она их жизнь - на виду. Вечером,
после "Новостей", собрались в большой комнате, за чаем. Решили:
посадить два мешка картошки и... забрать к себе тётю из Харькова.
Только и всего. Коля, как свадебный генерал, налегал на пирожки и слушал
в пол уха. Не сразу понял, что вот так, запросто, старики потеснились.
Сидел Коля, глазами хлопал... Но время ещё было... Не спеши, Коля...
Оказывалось, что есть у стариков тётя под Харьковом, с
племянником живёт, и что племянник этот изводит её. Коля, богат
воображением, так разошелся, что старик прервал, махнул рукой
нетерпеливо: "Ладно!" Ничего не понял Коля. Не его категории. Так что
вышло следующее: тетю надобно забрать к себе!
"Ого! Вот так. Взять да забрать. И никаких преград. А как же им
втроем, если вдвоём сложновато? И сколько же тёте лет?"
Уж как дорого было, поехал дед за тётей. Надо сказать, деду было
за семьдесят, так что тётя представлялась Коле очень почтенно. А ещё
Коля подумал, вскользь, мол сколько ей осталось, чего ради беспокоиться.
Но эти мысли конечно тут же отогнал, словно кто подсмотрит, и стал,
дело хозяйское, готовить для неё место. Притащил из сарая кровать,
старую, с шарами, вытащил на солнце матрас, и ещё сходил за
припасами по списку. Сделал дело и пошел бродить. Там обдумывая
тётину жизнь, то немногое что узнал, пожалел её, словно раздвоился, и
с удивлением узнал в ней себя. Ничего такого в нем от тёти не было,
разве искра какая, и всё же... Надо-ли говорить что Коля немедленно
отозвался стихами, и было там как-то так:
"Не наказать, не оправдать
хотела я лихое время.
Хотела должное воздать
и, был бы толк, себя раздать,
что бы ослабить это бремя."
Конечно, образ тёти в воображении Коли требовал корректировки, но
в целом, кое-что, какую-то грань её личности он уловил наверное. Во
всяком случае испытал некоторый подъем духа и вернулся домой полный
разных творческих идей. Что-то там такое о погоде, природе и восходе.
Прошла неделя и вот копаясь в саду, Коля заметил как что-то
мелькнуло в кустах. Он уже подумал на собак, что имели склонность
сбежать и шастать по поселку смущая умы сородичей, но нет - из-за
кустов выглянула старушка. Маленькая, в платочке, глаза ясные-ясные.
Лесовичок прямо! Выглянула она и говорит: "Как на Федьку моего похож..."
И тут же Коля догадался что перед ним тётя. "Приехали значит,
добрались..."
Федька этот был её племянником, и по тому как назвала она его
имя стало понятно, что не злится она, а болеет за него. И опять
удивился Коля. "Чего болеть - уж так он ей досадил..." Федя этот имел
семью, жену с дочкой, но жена ушла от него, забрала ребёнка, уехала в
Харьков. Потому что запил Федя, часто и горько. Как-то это несчастье
совпало с развалом Союза. Так что остался Федя без семьи, без страны,
да и без уважения. Все отвернулись от него, что не удивительно. Кругом
должен, в подпитии буйный, он быстро оказался один. Совсем один. И
конечно дернулся вернуть семью, поехал в Харьков, но там ничего не
вышло у него, так он испугал и обидел жену свою. Хотел задобрить
подарками, хотел объясниться, устроился подзаработать скульптором,
камнетёсом, в ритуальные услуги. Но уж как пошла темная полоса
- только держись! А Федя был слаб. И там пил, и сорвал спину по пьянке,
по глупости. В общем - к дочке не подпустили, объясниться не смог.
Уехал ни с чем, инвалидом, дурная голова, в село своё. А там уже совсем
без просветов... И кто только наливал...
Молва не задержалась, и вскоре тётя уже была у Федьки. Что она
там видела, того не вынесла, заплакала. И ходила за Федькой, и
наставляла, и обхаживала, выбивалась. Только что сердце болело-болело,
а Федька быком уперся и погибал. И товарищи его вокруг роятся,
сменяют друг друга. Но это те товарищи, что под руки ведут, и прямо к
яме. Раз за разом пропивалась тётина пенсия. Еды - шаром покати. А им
хоть бы как. Что по садам найдут, то и грызут. А водки нет, так есть
"аптека". А уж после аптеки и тётя бита бывала...
Как бы там ни было, но тётя рук не отпускала, дралась с вороньем.
И если бы не годы и здоровье, кто знает, что бы у неё там получилось.
Так что и хитростью, и уговорами забрал её дед с собой "погостить". Но
ясно, что навсегда, потому как время и руки отпустить, и собираться в
места вечные. Во всяком случае дед думал что пора, так тётя сдала в
этих "боях".
Смотрел на неё Коля и так жалел, так жалел, что чуть не получил
от неё на орехи. Уставился, а тётя подхватила сорную траву и, ну, на
компостную кучу, туда-сюда, туда-сюда таскает. И ещё на Колю
покрикивает не зло, что, мол, тянешь тесто по столу, давай, давай! Вот
тебе и вечные места!
Установились у Коли с тётей особые отношения. Да старикам не
жалко. Им только в радость. Да и чего там, у каждого из них были свои
особые отношения с Колей. И кажется тётя совершенно забыла о своих
кошмарах, о Федьке своем. Но бывало, когда Коля читал вслух, она
невпопад сидела с отсутствующим взглядом, бывало называла Федей.
Шутка-ли, живой человек...
Однако, конечно Коля с тётей много общались. Болтали запросто.
Она же как ребёнок. Так звонко смеялась. И в глазах тепло. За немочью -
надежда. Надежда на лучшее, лучшее для всех нас. Не смотри что
маленькая...
Кажется она освоилась. Крутилась на кухне, за домом, читала
дедушкину газету в кресле-качалке. Смешно так водила газетой перед
носом. Освоилась в своем уголке. Приделала на булавках к стене иконку
среди старых фото. Со строгим лицом читала Завет. И все бы ничего
- совсем глаза никуда. Кажется она бы и с Колей на перегонки рванула, но
вот глаза...
К середине осени прооперировали один глаз тёте. Очередь подошла,
и хотя не брались, мол, зачем ей, - прооперировали. Успешно. Тётя уже
давно слепла. Да не до жалоб. И тут вот она снова, пусть одним глазом,
увидела мир. Увидела она, а будто бы Коля. Осмотрелся вокруг. "И правда,
как вокруг... удивительно."
Так приходил в себя Коля. И кто кому помогал? "Жизнь прекрасна
и удивительна!" - говаривал дед. И Коля следом повторялся: "Да,
удивительна, да, прекрасна. Не смотря ни на что!"
От второй операции тётя отказалась. "Зачем мне?! И так хорошо!
Один глаз видит и ладно!" Но вот другая её идея... С ней тётя
приступилась серьёзно.
Начинала робко: "Всегда мечтала рисовать..." Рисовать? Вот так!
А почему позно? Как же должно быть сложно жить с лекальцами в руках.
А тётя вот мечтала, и что если стара? Время ещё есть, есть, с
избытком, веришь-ли, всегда!
Рисовала тётя по молодости "тазки" в бане - номера вырисовывала.
Дел-то - номера! А вот так запало в сердце. А всё не до сердца. Всё
что-то важнее... А теперь - самое то!
"Да, конечно..." Нарезал Коля картонок ей, принёс красок. И после -
уже только рамочек просила.
Старики называли её бабулей, прятали продукты, что бы хоть
иногда выдворять из кухни. Подсовывали "веселые места" в газетах и
журналах старых. А её не нужно было отвлекать, за неё не нужно было
бояться. Она гуляла и рисовала! Проезжала пару остановок и отходила
недалеко. Гуляла! На палочке. На всякий случай палочка. Порисует и назад.
Разведает там и дорисовывает старательно. Радовалась каждому
рисунку. Сердилась только, что не могла лучше.Так старалась! И о
Федьке вздыхала тоже, поскольку жизнь одна. Тут тебе "тазки", а тут
- Федька. Да, у тёти жизнь одна и не могла она её жить пополам, только
весело, тихонько, не гнала тётя мыслей, и плакала и смеялась легко,
по-детски. И увиденный ею мир был ещё лучше, чем она помнила.
Сколько же всего в нём можно сделать! И сколько же она его рисовала!
В декабре у неё была выставка. В библиотеке. Из газеты приезжали,
ахали. Критик был. Мрачный. Не знал что сказать. А тёте ничего не надо.
Белила только вышли, да картонок бы ещё. Потому что планы!
Не мог Коля среди стариков оставаться. Всё мешало. Не мог. На их
фоне, бродить тут - не побродишь. Как не крути, собрался Коля в город.
И прощался с тётей особо.
"Поезжай сынок, поезжай! Не обижай жену, люби её! Не сложно это,
люби только. Что можешь хорошего делай, а больше чем можешь и не
спрашивается."
Провожали старики до остановки. Бабуля впереди, машет ручкою.
Отъехал автобус, старики заплакали. Машут, прощаются. Как навсегда.
И Коля глаза прячет. Не всё успел. Тяжело расставаться. Родные.
"Скажи, а хотела бы любить ещё?"
"Нет, нет... Не умею я. Опять любить, опять страдать... Да
любила бы просто!"
После, под впечатлением, Коля писал о чем-то своём:
Любить опять, опять страдать
я ни за что-бы не хотела...
Цветы весенние писать,
с лучами первыми вставать,
и что-бы сердце не болело...
Жить возле парка, спать-гулять,
и чтоб дворняга сердце грела...
приблудная... Прижать, принять,
и с нею вместе горевать
о том, что сердце пожалела...
"Дуреха, некому сказать...
Прости, сдержаться не сумела..."
И ну ей на ухо шептать -
что больше нечего терять,
не полюбить, не пострадать,
что от бездомности своей окаменела...
"Что же мне делать?!"
"Любить опять! Кто же с тебя спросит? Где записано? Ты
знаешь как. Почувствуешь..."
Был апрель, когда Коля наведался к старикам. Да не один приехал,
с женой, с ребёнком. Оказывается бабуля тут болела, но не долго. Правая
рука на перевязи. А ей одной руки хватает. Подумаешь рука... Левой ещё
лучше! Только поспевай принимать! А у неё и подарки есть! А уж как
подаркам радовалась. "Кра-соч-ки!"
Дед ругается на власти, готовится к депутату идти. Бабка
вяжет деду жилетку из пуха собачьего. Все при делах. И время ещё есть.
Сколько есть - всё без остатка в дело. Время что бы решать, что бы
решаться. Сомневаться, бояться и снова любить.