Жил-был поп да пападзья, дзьякон да дзьяконица. Тольки и случись так, што попадзья-то полюби дзьякона, а ни попа. У папа был казак (батрак, наемный работник), такой парень работсяга. А йон и узнай, што пападзья-то любит не папа, а дзьякона; только и думаит, как бы эдак отучить дзьякона ат пападзьи, а пападзью ат дзьякона. Вот ланно! Анной парой поехали яны с паном на пустыш. Пападзья и блиной, и пиратов напекла, а сама атпустила сваво папа с коркай хлеба. Казак смикнул, што яна настряпала для дзьякона. «Постой-ка, — байт, — я те дам знатсь!»

Лишь только поп с казаком уехали, а дзьякон и шмык к пападзьи и ну угащатсьцы. Дзело приходит к вечиру. Поп, наработавши, стал ложитьцы спать, а казак: «Пусти-ка, — байт, — батя, я схожу на беседки к дзевкам, а на зари — байт, — опятъсь приду к тебе работатсь». — «Што дзелатсь, — байт поп, — ступай погуляй, да матри приходзи раньше». — «Нешто», байт казак и ушол. Только не к дзевкам, а к пападзьи — посмотреть, што яна дзелает.

Пришел да пад акном и слушает. А дзьякон сидзит у пападзьи да и гаварит: «Ну што, — байт, — если поп или казак придет таперичка, куда мне будзет дзеватьця?» — «Я тя, — байт пападзья, — спрятаю так, што ни каторый из них не найдзет; вот матри: тольки лишь стукнет к нам в окно каторый нибудзь, ты скорея под печку». Только лишь яна этое молвила, казак стук в окно. «Хто тама?» — «Я», — байт. «Зачем ты?» — «Черт бы вас драл с папом-та: день работай, да и ночью покою нет! Откутай-ка» (отвори-ка) — «Ну што?» — «Вишь, — байт, — поп велел завостринныя кольи пад печку накидать, штобы яны тама высохли». — «Ланно, — байт пападзья, — ступай атдыхай; я сама пакидаю». — «Да черт знает, каво из вас слушатсь! Мне батька велел, так я сам перекидаю. Посто-ка. Што это так, как ровна мешает?» — «Эта камни», — байт пападзья. — «Ну, так ланно! прощай покаместо; я опять пойду к папу на пустыш».

Еще гдзе да зари, а уж казак будзит папа: «Ставай, — байт, — батюшка, пара на работу!» Поп скочил и ну работатсь. Весь день бенной работал — не линился. Приходзит ночь. «Пусти-ка, батя, опять меня на беседки; мне нешто полюбилось!» — «Ступай, — байт поп, — да матри, приходзи завстра нонешней порой». — «Нешто!» Пашол, да вместо посидзелок к пападзьи.

Падашол под окно да и слухат. А дзьякон-та тама так все и гостил. «Ну што, — байт, — если апятсь тот азарник придзет, куды мне дзеватьця-та?» — «Вот уж таперичка знаю, — байт пападзья, — я тебя спрятаю туды, што ион уж никогда не найдзет. Матри, как тольки ион стукнитцы пад акном, ты вота в этот мешок, што с рожью-та, и садись, а я тее (тебя) завяжу». — «Ланно, — байт, — дзело будет».

Только лишь успела это вымолвить, а казак как тут да и стучитцы пад акном. Наш дзьякон как прыснет, развязал мешок и сел в нево, а пападзья завизала да и кричит: «Хто там?» — «Я», — байт казак. «Зачем ты?» — «Вишь поп-та покою мне не дает: день работай, ночью на мельницу поезжай!» — «Экой какой! Да так и быть, — байт пападзья, — отдыхни ночь-та, а на мельницу-та съездзишь и завтра, а не то и послезавтра; а то што теперь за езда! Ступай, ступай, атдахни». — «Да ведь черт знает, каво из вас слухать! Мне што велено, то я и дзелаю». Взял мешок, поднял на плечо. «Ох, — байт, — что-та дюжа грузна». Да как с плеча-та фуркнет. Дзьякон тольки тама здыхат. Вот ион апятсь да и апятсь: поднимит да кинит, поднимит да кинит. «Ну, — байт, — измучился... Черт с ним, што хочет, то и дзелает, а теперичка ни за што ни паеду на мельницу; и без таво устал. Прощай, матушка».

Паутру ранешинько, а уж казак апятсь на работа. Папу ничево ни байт а вчерашнем, работаит сибе. Апятсь вечир на дворе. Наш казак папрежнаму проситцы у папа пагулятсь. «Ступай, братец, да матри приходзи раньши!» — «Небось». Пашол опятсь туды жа, стал пад акном да и слухат. А дзьякон весь избитай, абвязавшись сидзит в переднем углу да охает: «Ох, - байт, — как меня ваш казак изувечил. Беда, как апятсь придзет!» — «Вот уж таперичка, — байт пападзья, — амману — так амману». — «А как?» — «Тольки лишь ион стукнитцы пад акном, ты, — байт, — скарея и пабегай в клев (хлев), разденься да распусти волас-та, да и ходи на карачках».

Тольки лишь успела яна вымолвить, как тут казак и стучитцы; а дзьякон уж давно тама. «Што скажешь?» — «Черт вас дзери и с папом-та! измучился, а он йешщо велел напоить телят». — «Ланно, — байт пападзья, — я сама напою». — «Иевота! я сам пойду; гдзе плетсь-та? Все ли телята дома?» — «Все». — «Ну так ланно».

Вашол в хлев, поставил пойво; тппррось. тппррось, тппррось! Теляте все падашли, только адзин стоит в углу прижавшись. «Тппрруся, бог с тобой, тппрруся!» — не идзет. Вот ион и плетсью йиво — нейдзет. Вот йищо, йищо да и йищо. Дзьякон видзит дзела неланно, стал на ноги. «А, отсец дзьякон! эта ты? Как так?» — «Малчи, брат, — байт дзьякон, — ни гавари папу; вот тси (тебе) сто рублев». — «Ланно, ланно, отсец дзьякон. — байт казак, — так и быть — никаму не скажу. Только матри к пападзьи не ходзить!» Пришол дамой в избу с дзьяконам; а пападьзя йиму: «Батсюш-ка, вот тси двестси рублев, ни гавари никому». — «Так и быть, хазя-юшка, никому ни скажу; тольки матри дзьякона не любитсь!»

Наш работник прожил летсину у папа, взял йищо с ниво дзенежек за работу, и стал жить да поживать, да йих паминать.