Были крепостные у барина. Барин дюже злой был — одним словом, сердитый барин. Што ни так, што ни эдак, што ни поему — житья не даст никому. Порол своих крепостных, ругался, дюже измывался.

Ну, ладно. Жил у барина крестьянин, сам третий (была у яво жена и дочь).

Один раз пришел мужичок по барскому приказу к барину. А у барина в комнате собака была, да такая злая, што подстать свому барину. Стала собака на мужика брехать, за ногу яво хватать, а мужичок рассердился, взял палку да по носу и ударил собаку. Та сразу околела. А барин до того на мужичка рассвирепел, што и сказать нельзя.

Берет барин мужичка и ведет на суд.

Выслушали судьи барский гнев и спрашивают:

— Што тебе над ним любо сделать?

— А желаю я, — говорит барин, — штоб он был у меня вместо собаки и брехал.

Они и присудили мужику быть собакой, штобы он словами не говорил, а брехал.

Приказу ослушаться нельзя — стал мужик вроде собаки брехать, добро барское охранять.

Вот живет он год — брешет, и два брешет, а жена с дочкой не евши сидят. Ну, мужичок и удумал подговорить мужиков барскую кладовую сломать, барина обворовать.

— Я, — говорит он, — буду, мужички, брехать, — а вы замок ломать.

Ладно, сказано — сделано, мужики приехали — стали замки ломать, барское добро уносить, а мужичок собакой под окнами брехать да выть. (А брехал он так, штобы только барский приказ выполнять. «Бреши!» — приказывает барин; ну, он и бреше, и бреше.)

Встал наутро барин, а яво обворовали. Еще пуще засвирепел барин, всех стал бранить да колотить. А мужичку пуще всех досталось. Повел яво опять на суд.

Приводит, а судьи спрашивают:

— А што, когда воровали, он брехал?

— Не только брехал, — говорит барин, — дюже выл. У меня строго: раз приставлен брехать, так бреши. А судьи и говорят:

— Так для того и собаку держат, штоб она брехала. Стало быть, мы верно тогда присудили яму собакой быть: собака, как есть настоящая, и брешет и воет. Дело хозяина, когда собака брешет, выходить, посмотреть. Собака не виновата.

«Ну, — думает барин, — неверно они в этот раз присудили, поеду в столицу, там судьи дюже строги, пусть там присудят».

Вот поехал барин с мужичком в столицу, а ехать долго, да все лесом. Ехали, ехали — и смерклось, стала ночь. Пригнулся мужичок и говорит:

— Барин, а барин, кажись медведь навстречу идет. А барин испугался:

— Што ж нам, — говорит, — делать?

— Да я слышал, што они собачьего лая дюже боятся.

— Бреши, мужичок, — приказывает барин, — бреши, бреши громче!

— Нет, барин, я под судом, мне брехать теперь никак нельзя. Опять пригнулся мужичок и говорит:

— Барин, а барин, а он еще ближе идет: вот-вот до нас доберется!

Барин еще пуще испугался.

— Што ж нам, — говорит, — теперь делать?

— Барин, не миновать тебе собакой брехать. «Ладно, — думает барин, — побрешу: авось, жив останусь». Встал он на четвереньки и зачал собакой брехать.

— Да ты, барин, — говорит мужичок, — пуще брехай. Барин пуще брехае, изо всех сил, даже дух пущае.

— Да ты пуще, пуще, барин, бреши, бреши да повой. Барин еще пуще брехал, изо всех што есть сил, дюже дух пущае. И брешет, и воет, а сам думает: авось, жив буду! Краснеть зачал барин от брехни, глаза навыкат пошли, пена у рта — из последних сил выбивается, а все брешет.

Вот они подъезжают, а поперек сосна. Мужичок и говорит:

— Барин, да ведь это сосна, а не медведь, так што зря и брехал-то!

Тут барин в себя пришел — страсть, как яму стыдно стало. Не поехал на суд, вернулся.

— Я тебя, — говорит он мужичку, — прощу, только никому не сказывай, как я собакой брехал, а то засмеют.

— Нет, — говорит мужичок, — этого, барин, мало.

— Я тебя хлебом награжу, поместьем наделю, только никому не сказывай.

Ладно. Поехали обратно. Барин мужичка поместьем наделил, но с тех пор пуще осерчал. Барин серчает, а мужичок на воле гуляет, да всем рассказывает, как барин собакой брехал да дух пускал.

Барин из свово поместья убежал да удавился. А барыня испугалась, да от испугу подохла. А мужички стали жить-поживать, вольными гулять, да добро наживать. Да все такой приветливый, хороший народ.

Ну, басенка-то вся, а мне рюмочку винца.